Лев Толстой глазами Семена Подъячева
Семен Павлович Подъячев – русский крестьянский писатель, уроженец села Никольское-Обольяново, в последствии переименованного в его честь. В произведениях Семена Подъячева Лев Толстой упоминается как минимум 9 раз, начиная с 1903 года. К сожалению, этот список не окончательный. Полное собрание сочинений Семена Подъячева издания 1927 года насчитывает 9 томов (10 том издан в 1928 году), издания 1930 года – 11 томов. Мне удалось ознакомиться с изданием 1927 года, с 5, 6, 11 томами 1930 года, «Избранным» 1955 года и книгой «Моя жизнь» 1934 года, не входящей в полное собрание сочинений.
Чаще всего, Толстой упоминается в рассказе «Мои записки» 1929 года1 , который затем целиком вошел в повесть «Моя жизнь». Здесь, помимо прочего, приводится описание двух встреч Толстого и Подъячева. Описание встреч писателей имеют яркую эмоциональную окраску. Чтобы оценить это в полном объеме, нужно узнать биографию Подъячева и его отношение к т.н., «благородному сословию», сформированное в результате взаимоотношений с его хозяевами – Олсуфьевыми.
Подъячев родился временнообязанным. Временнообязанные – бывшие крепостные, получившие личную свободу после отмены крепостного права в 1861 году, но не выкупившие землю у помещика и продолжавшие исполнять оброк или барщину за пользование помещичьей землей.
Не умаляя благотворительной деятельности Олсуфьевых, скажу, что от подавляющей массы помещиков-крепостников они не отличались. Они не отпустили своих крепостных, как Юсуповы в Горках Озерецких, не назначили минимальную цену земли, как Чертковы в Щетневе. Выкупную стоимость Олсуфьевы оценили по высшему разряду, отработка – деньгами и барщиной, для покрытия недоимок не брезговали конфискацией крестьянского имущества. Крестьяне, получив свободу, не стали для Олсуфьевых людей, а продолжали оставаться говорящими предметами.
Родители Подъячева – крепостные. Отец – Павел Афанасьевич – личный слуга Адама Васильевича Олсуфьева, мать – Анна Игнатьевна – дворовая прачка Обольяниновых, доставшаяся Олсуфьевым по наследству. Мать Подъячева была тихой и запуганной женщиной, до смерти боявшейся своих господ, поскольку ее отец – Игнат, дед Подъячева, был Обольяниновым забит кнутом до смерти за то, что охраняя лес, не заметил браконьерской порубки2.
Павел Подъячев был на хорошем счету у Олсуфьева, и даже в конечном итоге стал управляющим имением. Это не отменяло его смертельного страха перед хозяином. Он страдал постоянными мигренями, сопровождающимися кровотечением из носа, однако, по первому зову хозяина приводил себя в форму и исполнял все его поручения. Семен Подъячев приводит случай из жизни отца. В бытность в осажденном Севастополе, Адаму Васильевичу Олсуфьеву было поручено доставить срочное донесение. Передвигался он на почтовых лошадях. Отъехав от одного из трактиров на десять верст, Олсуфьев понял, что забыл там портфель с донесением. Он не развернул повозку, нет, он приказал под страхом смерти бежать по сорокоградусной жаре десять верст туда, а затем обратно Павлу Подъячеву, а сам остался ждать его в следующем трактире. Истекая кровью, Подъячев-старший выполнил поручение. Олсуфьев, видя состояние гонца, не предложил ему места в повозке. Кое-как удалось Павлу втиснуться среди багажа и скорчиться там3.
Павел Подъячев был грамотным, более того – заядлым книгочеем. Он рано научил читать Семена, и тот стал читать запоями, за что подвергался насмешкам Олсуфьевых. В воспоминаниях Подъячев приводит случай, как был застигнут в поле с книгой одним из Олсуфьевых, обходящих угодья перед обедом. Случилось это сразу после того, как Подъячев с отличием окончил четырехклассную школу, и по просьбам матери, был направлен Олсуфьевыми учиться в Александровское техническое училище в Череповце. Барин потом отчитал отца Подъячева, за то, что ребенок не занят, раз находит время для чтения, и что читать – не его дело4. Я напомню, что речь идет уже не о крепостных, а о вольных крестьянах.
Никто не отрицает того факта, что Семен Подъячев вел антисоциальный образ жизни – пил, бродяжничал, подворовывал из дома, пропивал детские вещи. Сам Подъячев – первый среди осуждающих себя.
Но послушайте, как описывает его в своих воспоминаниях «Вечный ковер жизни: семейная хроника» Дмитрий Адамович Олсуфьев. Для начала, барин в воспоминаниях даже не удосужился нормально написать имена своих бывших рабов: Подъячева и его брата он называет прозвищами – Афон и Сементий. «Но еще непутевее был и совсем считался дураком Сементий. Он и физически был каким-то полу-уродом: худой, высокий, с маленькими глазками, некрасивый, со странной формой несколько уродливого черепа. Сколько его не пробовали учить – ничего не выходило»5 . Он говорит так о ребенке, прочитавшем множество книг, закончившим школу с отличием, и отправленного ими же – Олсуфьевыми для дальнейшего обучения. Да, у Подъячева были серьезные проблемы с математикой, что не позволило ему окончить даже первого курса технического училища, но об успешном окончании начальной школы Дмитрий Олсуфьев не мог не знать.
Возвращение Подъячева из училища в Никольское вызвало неудовольствие Олсуфьевых. Они постоянно упрекали его родителей, те – в свою очередь – Семена, что, в конечном итоге привело к тому, что он ушел на заработки в Москву с рублем денег.
С 1881 по 1888 год Подъячев перебивался случайными заработками, но еще не пил по-черному. Все это время он продолжал заниматься бессистемным самообразованием, писал стихи, которые сам же считал неудачными. В 1888-1890 он был секретарём редакции иллюстрированного журнала «Россия» в Москве, издававшегося купцом Пашковым. Там же опубликованы его первые рассказы. К этому же периоду относится его знакомство со Львом Толстым. Журнал «Россия» – маленькое желтое издание. Для того, чтобы поднять тираж, издатель решил попросить новые произведения у Антона Павловича Чехова и Льва Николаевича Толстого. К ним с поручением и отправили Подъячева.
Несмотря на явный пиетет перед Толстым (сам Подъячев позже напишет в автобиографии, что знакомство с русской литературой началось с его произведений), Подъячев сразу же подчеркивает свое отношение к его личности: блажь. «…он пущай барские прихоти разводит, юродствует. Бога в мужике ищет, не противится злу. Ты только, смотри, с ним поаккуратней. Не брякни чего-нибудь зряшнего. Помни, с кем говоришь…»6.
Подъячев умел одеваться и носить одежду. Позже он сам подробно описывает, какие костюмы ему удавалось пропить. Поэтому в Ясную Поляну к Толстому приехал не крестьянин, а прилично одетый приказчик. Далее Подъячев от имени попутчика говорит о Толстом так:
«Дурака он ломает. Знать, хорошая-то жизнь надоела, из сапог в лапти обулся. По- нашему хочет, по-мужичьи! Ну, а как ты ни перефасонивай себя, все граф, барин. Н-но-о человек он ничего, шибко плохова сказать нельзя, зато сама такая-то, христос с ней, стерва-дальше ехать некуда! Сынки тоже, охо-хо- хо!! Сама все хозяйство забрала в руки. Жадней чорта! Пятачок--и тот норовит оттянуть от тебя… А сам ничего не видит, настоящей жизни не знает. В монастырь бы ему, по-настоящему, уйти надо.
- А я слыхал, говорят, добрые они все. Для народа хороши.
- Добрые, вы добрые! Доброта ихняя известная. Господская, приятель, милость - кисельная сытость. Добры-то они добры, а камушек за пазухой про запас держут. Небось, своего не упустят…»7
Самого Толстого Подъячев описывает скорее с положительной стороны. Подъячев застал графа выносящим ночной горшок. Подъячеву казалось, что Толстой им недоволен, но, тем не менее, граф согласился написать ответное письмо редактору. Толстой побеседовал с Подъячевым, убеждая полностью отказаться от алкоголя, а потом долго уговаривал его остаться и перекусить. Тем не менее, Подьячев отказался от приглашения, и с чувством облегчения покинул дом Толстого8.
Вскоре после этого журнал закрылся, и, как отмечал сам Подъячев, его жизнь покатилась по наклонной. Алкоголизм и мытарства привели его на самое дно человеческой жизни, на глубину, куда не смог проникнуть взгляд Максима Горького. Эти испытания и стали темой повествований Семена Павловича, принесших ему славу писателя. Нельзя сказать, что Подъячев не пытался остановить свое падение, но в этом ему отчасти помешали Олсуфьевы. Около 1895 года Подъячев вернулся домой, где прожил пару лет. К тому времени, слух о том, что он стал писателем, достиг Никольского, сделав его предметом насмешек среди Олсуфьевых: «Господа смеялись. Отцу выговор был сделан. Сам барин сказал: «А у тебя, Павел, Семка-то сочинитель, писатель», а сам засмеялся, засвистал, помахал палкой и пошел прочь»9.
Живя дома в Никольском, Подъячев написал рассказ и отправил его Александру Михайловичу Скабичевскому, вероятнее всего, в «Новое слово» (сам он название журнала забыл, да и рассказ не был напечатан). Вскоре на его имя пришел ответ, обрадовавший и огорчивший писателя: «Случилось вот что: за почтой ездил на станцию раза два в педелю кучер помещика и привозил ее прямо в «барские хоромы», где сумка разбиралась или самим помещиком или кем-либо из близких. Как на грех, на этот раз сумку разбирал сам барин, конечно, нашел адресованное на мое имя письмо, на конверте которого сверху был адрес редакции журнала, запомнил это, и вот на другой день, увидав отца, с особенным злобным ехидством сделал ему по этому поводу выговор. Отцу, конечно, было неприятно это, но на мать, которую он упрекал по отношению ко мне «баловницей» и «потатчицей», господский выговор подействовал удручающе. Перепуганная, встревоженная, пришла она ко мне в чулан и со слезами жалобно заговорила: - Ну, вот, сынок-батюшка, ну, вот и дождались! Дочитался до беды, дописался, прогневил господина! Отцу выговор через тебя сделан был. Письма, ишь ты, стал получать из редакции какой-то, точно барин благородный. Каково отцу-то было слушать-то это, а?»10.
В это период в Никольском и состоялась вторая встреча Подъячева и Толстого, на которого он перенес свое отношение к Олсуфьевым. Вот как он описывает встречу:
«Случилось это в имении одной богатой помещицы верст за шестьдесят от Москвы. Толстой был знаком с этой помешицей и иногда ездил к ней в гости. Помещица была из передовых, занималась благотворительностью («ах, бедный мужичок»), тратя на это деньги (гроши) из огромных капиталов, нажитых, награбленных «предками» с этих же «бедных мужичков». Перед Толстым она умела прикидываться совсем не той, какой была на самом деле. А на самом деле это была злая, мстительная барыня-крепостница. В имении этой помещицы была школа, где, между прочим, зимой по вечерам показывались «туманные картины», вроде: «Тайная милостыня Николая Чудотворца», «Город Венеция», «Чтение манифеста Александра II» и тому подобное. Гостивший у барыни Толстой хаживал в эту школу, и в ней-то вот мне пришлось еще раз увидать его.
Вечером показывали какие-то картинки для ребятишек- школьников. Толстой сидел впереди, окруженный гостями помещицы.
Между прочим, на экране появился портрет самого Льва Николаевича, «Это кто?» -задал вопрос, обращаясь к ребятишкам, учитель. «Толстой, Толстой, Толстой! - закричали детские голоса. - Граф Толстой! Лев Николаич Толстой!» Толстому, очевидно, это было не неприятно. Он улыбался и поправлял левой рукой бороду.
Между прочим, кстати уж сказать, в этом же имении был с ним такой вот случай. В имении была так называемая «богадельня» для бывших крепостных стариков и старух. Жили эти «бывшие люди» в этой «богадельне» по углам, в грязи и нищете, получая «месячное»: пуд ржаной муки и тридцать копеек деньгами. Среди этих несчастных людей, «хамов», по барскому выражению, жил каким-то чудом сохранившийся крепкий старик, бывший кучер, славившийся сквернословием. Он, между прочим, исполнял обязанности дворника при богадельне, пилил дрова, возил воду, получая за это помимо «месячного» отдельную плату.
И вот как-то раз, по обыкновению (дело было зимой), утром он один пилил на дровосеке дрова. Лев Николаевич, находившийся в гостях у помещицы, вставал рано и выходил гулять. Одетый в подержанный полушубок, на ногах валенки, на голове какая-то круглая шапчонка, немного сутуловатый, с бородой, с широким носом, он походил с виду на какого-то продольного пильщика, и, не зная его, никак нельзя было подумать, что это его сиятельство граф Толстой.
Гуляя, он наткнулся на работавшего в одиночку дворника и, видя, что одному ему пилить поперечной пилой не споро, предложил свои услуги - помочь. Тот не отказался и спросил:
-Ты чей?
И, получив какой-то ответ, опять спросил:
- Наниматься, что ли, пришел? Место ищешь? Нужен здесь рабочий, да только не советую, брат, поступать. Все одно убежишь.
Почему?
-А потому, что сама барыня-чорт не нашего царя. Сволочь! Нашего брата слопать рада. Дьявол, а не баба. Не советую, брат. По мне, как хошь, а только гляди. Сволочь, говорю, для нашего брата, а не барыня.
И все это, всю рекомендацию, он приправлял самой изысканной матерщиной.
Когда после дворник узнал, с кем беседовал и кому «расписал» барыню, испугался. Да и было чему! Барыне, конечно, «доложили» об этом случае, и вскоре старика-дворника убрали из имения,-переселили куда-то в деревню к бедняку-мужику на квартиру, где он, прожив года два, и умер, всеми брошенный, забытый, в грязи, изъеденный вшами».11
Вскоре и самому Подъячеву пришлось покинуть Никольское.
«Дело было еще осенью, в начале сентября, но осень стояла хорошая, и в лесу попадались еще в изобилии белые грибы. Я любил ходить собирать их по известным мне «местам», и вот однажды утром, возвращаясь домой с корзиной, наполненной грибами, наскочил на самого барина- помещика, Я шел из-под горы, а он спускался под гору, как раз мне навстречу. Он шел, посвистывая, помахивая тросточкой. Впереди бежала черная большая собака. Поравнявшись со мной, он как-то сбычился в мою сторону и злобно прохрипел: … Ты что здесь шляешься? Чтоб духу твоего не было здесь! В двадцать четыре часа - вон!» Жить дома стало нельзя. Я сказал отцу, что ухожу в Москву искать какого-нибудь «места».12
Что говорят о сочинительстве Подъячева Олсуфьевы? Снова обратимся к Дмитрию Адамовичу. «Понемногу стали доходить слухи, что Сементий где-то пописывает в какой-то журнальчик, типа «Будильника» Над этим все смеялись, какой писатель может быть Сементий? Потом стали его рассказы печататься в толстых журналах. У нас все не хотели верить и мало кто читал эти рассказы. Потом показались в газетах публикации «Полное собрание сочинений Подъячева. Тогда уже нельзя было не поверить: у нас под боком из всеми отверженного пьяницы, бездельника, распутника и вора, незаметно для близких образовался более или менее великий писатель»13.
В следующий раз Подъячев вернулся на родину в 1900 году. В километре от Обольянова, на хуторе, ставит небольшую избенку и обосновывается здесь вместе с женой, Марией Степановной Титовой. Здесь он заканчивает повесть «Мытарства» (1902), которая была опубликована в журнале «Русское богатство» и сразу получила признательность. Затем там же были опубликованы повести «По этапу» (1903), «Среди рабочих» (1904). Позднее появляются рассказы «За язык пропадаю», «Разлад», «Тьма», «Семейное торжество» и другие.
В повести «Моя жизнь» Толстой упоминается еще раз. Известие о смерти графа Подъячев подает в ироническом ключе: «Толстой граф помер. На почте я был, узнал, сказывали: убег от большого-то ума из дому. Дорогой помер. Подумаешь: с жиру бесятся, им ли уж не житье? А ты с чего дурака ломаешь, по чердакам-то лазаешь с огнем? Спаси бог, зажгешь, долго ли до греха. Эх, ты, сочинитель! Граф Толстой… Он хоть, царство ему небесное, от нечего делать с жиру сочинял, а ты с чего? Бросай!»14.
Лев Толстой упоминается еще в нескольких произведениях Семена Подъячева, и всегда – иронически.
Повесть «К тихому пристанищу» (1903) упоминается внешность Толстого: «..сказал стоящий рядом с ним седой старик с нависшими на глаза, как у Толстого, бровями…»15.
«Жизнь и смерть» (1912): «- А-а-а, сознательный, ну как поживаешь? Почитываешь. Толстого, а?.. Максимку Горького тоже? Доброе дело, до-о-о-брое дело. Ах ты, горе луковое! Профессор кислых щей, философ Спиноза!.. Конституция, революция!.. Ка-ж же!.. Взять бы тебя, да - погоди, дождешься еще - разложить в волости, да вмазать штук полтораста! Забыл бы и думать, что есть какой-то Толстой!..»16.
«Прошение» (1912). Описывая умение писаря, Подъячев говорит: «Он те сочинит чище графа Толстого, плати только…»17.
Повесть «На спокое» (1916): «Прошение писать нарочно ездил в монастырь к преподобному…Вот они мне и сочинили… Так сочинили – графу Толстому не уступят-с, ей-богу, не вру!»18.
Дома (Ивановы записки) (1915, исправлено в 1918). «Иконы в избе какие были убрал, снял. Заместо их на этом месте портрет повесил. Бородатый старик висит, сурьезный, Толстой граф, сочинитель. Заместо икон он у него»19.
Рассказ «За язык пропадаю» (1918): «А ты, говорит, не кощунствуй, еретик. Граф Толстой какой, говорит, Максим Горький выискался. Нанюхался, говорит, духу-то, заразы-то – говорит…»20.
«Докладная запись» (1926). «Портрет сняли со стены изображение писателя его сиятельства графа Толстого в золоченой раме. Куплен мной по случаю у господина Персикова Амоса Федоровича. За рамой больше погнался я, купил его для украшения горницы»21.
Семен Подъячев, как активный большевик, не мог не знать, что Толстой – «зеркало русской революции». Тем не менее, отказаться от своего отношения к нему, как к юродствующему барину он не может, или не хочет. И, как мы видим, даже после победы Революции он продолжает свою сатиру. Таким образом, он не меняет своего отношения к Толстому, как к представителю «сословия угнетателей», видя в нем такого же «барина», занимающегося благотворительностью от избыточного достатка.
Автор: Евгений Александрович Курочкин, член Союза писателей России и Московского краеведческого общества, член Общественного совета при Музее-заповеднике «Дмитровский кремль»
1Подъячев С.П. Мои записки. Полное собрание сочинений. Т.11. М.: Земля и Фабрики, 1930. С. 194-238
2Подъячев С.П. Моя жизнь. М.: Советская литература, 1934. С. 11
3Там же. С. 10-11
4Там же. С.19-20
5Олсуфьев Д.А.. Вечный ковер жизни: семейная хроника. М.: Индрик, 2016. С. 69
6Подъячев С.П. Моя жизнь. М.: Советская литература, 1934. С. 104
7Там же. С. 106
8Там же. С. 107-109
9Там же. С.148-149
10Там же. С.153-154
11Там же. С.110-111
12Там же. С.154-155
13Олсуфьев Д.А.. Вечный ковер жизни: семейная хроника. М.: Индрик, 2016. С. 70
14Подъячев С.П. Моя жизнь. М.: Советская литература, 1934. С. 278-279
15Подъячев С.П. К тихому пристанищу. Полное собрание сочинений. Т.3. М.-Л.: Земля и Фабрики, 1927. С. 47
16Подъячев С.П. Жизнь и смерть (Записки). Полное собрание сочинений. Т.4. М.-Л.: Земля и Фабрики, 1927. С. 223-224
17Подъячев С.П. Прошение. Полное собрание сочинений. Т.5. М.: Земля и Фабрики, 1930. С. 74
18Подъячев С.П. На спокое. Полное собрание сочинений. Т.7. М.-Л.: Земля и Фабрики, 1927. С. 28
19Подъячев С.П. Дома (Ивановы записки). Полное собрание сочинений. Т.6. М.: Земля и Фабрики, 1930. С. 128
20Подъячев С.П. За язык пропадаю. Полное собрание сочинений. Т.7. М.-Л.: Земля и Фабрики, 1927. С. 112
21Подъячев С.П. Докладная запись. Полное собрание сочинений. Т.10. М.-Л.: Земля и Фабрики, 1928. С. 158